Пишу об этом снова — уже не в первый и, наверное, не в последний раз.
Понимаю, что любое слово, любая, даже самая отточенная фраза — это лишь пылинка на поверхности планеты. А любовь — это целая вселенная: живая, темная, светящаяся, невообразимо сложная. Мы же, живущие на этой маленькой обитаемой планете чувств, часто думаем, что все мироздание создано ради нас и нашего «люблю». Наши слова — это карта, нарисованная углем на камне, в то время как перед нами — бесконечный, не поддающийся картографированию космос.
Но если не пытаться нащупать словами эти созвездия, то как передать хоть искру того, что горит внутри? Как рассказать о море, имея в руках лишь горсть песка? Все, что будет ниже, — всего лишь эта горсть. Я признаю это с самого начала.
У нас — одно слово.
У древних греков — восемь.
Может быть, поэтому мы так часто принимаем жгучую страсть за спасение, лайк — за верность, а букет за три тысячи — за обещание не уходить.
Четырнадцатого февраля город выжимают досуха, как лимон — в красный стакан: витрины шипят: «Люби, докажи, потрать».
Купидон горбатится в отделе маркетинга, а священник Валентин, отдавший жизнь за право любить вопреки приказу и выгоде, глядит из глубины времён — и не узнаёт свой день.
Мы лепим одно и то же слово «любовь» ко всему подряд: к жажде плоти — Эрос, к дружеской близости — Филию, к тихому теплу семейного очага — Сторге, к самоотверженному «я останусь, когда будет больно и стыдно» — Агапэ, к флирту и игре «на раз» — Людус, к верности, выношенной годами и ссорами, — Прагму, к бережной заботе о себе — Филаутию и даже к тёмной одержимости — Манию, которой вообще не должно быть имени.
В нас бушуют гормоны — дофамин, окситоцин, адреналин.
Но ни один анализ не объяснит того простого чуда: почему кто-то остается ночью у твоей постели, когда ты болен, некрасив, зол, обессилен, не похож на героя и не похож на картинку, — и просто не уходит.
Любовь — это не то, что можно предъявить чеком.
Не то, что выкладывают в сторис под ретушированным фильтром.
Это тихое, упрямое «я выбираю тебя» в самый безнадежно серый вторник, когда небо низко нависло над головой, когда всем плевать, как вы смотритесь на фото, и важно только одно: выдержит ли твоя ладонь дрожь его или ее руки или ты отдернешь ее, как от огня.
Сердца без ценников — вот единственная честная революция.
Вернуть любви ее множество имен.
Отрывать подделку от кожи, как пластырь.
Выходить из игры — ради простой, почти невыносимой правды: любовь — это не праздник.
Это — труд и свобода.
Не маска — а нагота.
Не сделка — а чистый дар, который всегда можно отвергнуть.
Если, дочитав, ты вдруг ясно понимаешь, кого хочешь сегодня не впечатлить, а защитить, не поразить, а просто прижать к себе так, чтобы он или она перестали дрожать, — то именно с этого мгновения начинается твой настоящий День святого Валентина.
Тот, что не продаётся.
Не переносится.
И не кончается.
Понимаю, что любое слово, любая, даже самая отточенная фраза — это лишь пылинка на поверхности планеты. А любовь — это целая вселенная: живая, темная, светящаяся, невообразимо сложная. Мы же, живущие на этой маленькой обитаемой планете чувств, часто думаем, что все мироздание создано ради нас и нашего «люблю». Наши слова — это карта, нарисованная углем на камне, в то время как перед нами — бесконечный, не поддающийся картографированию космос.
Но если не пытаться нащупать словами эти созвездия, то как передать хоть искру того, что горит внутри? Как рассказать о море, имея в руках лишь горсть песка? Все, что будет ниже, — всего лишь эта горсть. Я признаю это с самого начала.
У нас — одно слово.
У древних греков — восемь.
Может быть, поэтому мы так часто принимаем жгучую страсть за спасение, лайк — за верность, а букет за три тысячи — за обещание не уходить.
Четырнадцатого февраля город выжимают досуха, как лимон — в красный стакан: витрины шипят: «Люби, докажи, потрать».
Купидон горбатится в отделе маркетинга, а священник Валентин, отдавший жизнь за право любить вопреки приказу и выгоде, глядит из глубины времён — и не узнаёт свой день.
Мы лепим одно и то же слово «любовь» ко всему подряд: к жажде плоти — Эрос, к дружеской близости — Филию, к тихому теплу семейного очага — Сторге, к самоотверженному «я останусь, когда будет больно и стыдно» — Агапэ, к флирту и игре «на раз» — Людус, к верности, выношенной годами и ссорами, — Прагму, к бережной заботе о себе — Филаутию и даже к тёмной одержимости — Манию, которой вообще не должно быть имени.
В нас бушуют гормоны — дофамин, окситоцин, адреналин.
Но ни один анализ не объяснит того простого чуда: почему кто-то остается ночью у твоей постели, когда ты болен, некрасив, зол, обессилен, не похож на героя и не похож на картинку, — и просто не уходит.
Любовь — это не то, что можно предъявить чеком.
Не то, что выкладывают в сторис под ретушированным фильтром.
Это тихое, упрямое «я выбираю тебя» в самый безнадежно серый вторник, когда небо низко нависло над головой, когда всем плевать, как вы смотритесь на фото, и важно только одно: выдержит ли твоя ладонь дрожь его или ее руки или ты отдернешь ее, как от огня.
Сердца без ценников — вот единственная честная революция.
Вернуть любви ее множество имен.
Отрывать подделку от кожи, как пластырь.
Выходить из игры — ради простой, почти невыносимой правды: любовь — это не праздник.
Это — труд и свобода.
Не маска — а нагота.
Не сделка — а чистый дар, который всегда можно отвергнуть.
Если, дочитав, ты вдруг ясно понимаешь, кого хочешь сегодня не впечатлить, а защитить, не поразить, а просто прижать к себе так, чтобы он или она перестали дрожать, — то именно с этого мгновения начинается твой настоящий День святого Валентина.
Тот, что не продаётся.
Не переносится.
И не кончается.
